Иван ЧУРКИН

ЗЛАТОУСТ СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА

В середине восьмидесятых, собираясь в командировку за Волгу, за Урал, решил заглянуть в книжный магазин и взять с собой что-нибудь, что в обычной обстановке вряд ли захочется читать. А дорога – на то и дорога: время идет медленно, часы часто застывают, и сгодится все, лишь бы убить сутки.
Среди многочисленных книжечек увидел книжечку в тонком переплете. Довольно-таки интересное название для первого года демократической оттепели – «Белый свет». Совершенно не знакомое имя автора – Борис Зайцев. Это уже потом в учебнике литературы для седьмого класса появится прекрасная работа Зайцева о Сергии Радонежском, и мне вместе с ребятами придется разбираться в православной жизни реального человека. 
А тогда… А тогда я просто не знал, кто такой Борис Зайцев, но книжечку взял, сунул в дорожную сумку и вспомнил о ней, уже возвращаясь домой из поездки. 
Бывает такое.

В ТРЕХ ВЕРСТАХ ОТ САРОВА

Поразительная реальность написанного буквально захлестнула на первых предложениях коротеньких рассказов. Буковки выписывали знакомые с детства места – речку Вичкинзу, яковлевские песчаные пригорки, истоптанную народом в поисках валежника, грибов и ягод Царскую дорогу.
И так это все зримо, хотя ни одного местного, нашего, родного названия. Вот пишет Зайцев об орешнике, и видится мне, что это именно тот самый орешник, где в детстве с ребятами мы натолкнулись на лосиху с теленком. Помню страх, обуявший нас, – огромное животное с сильными ногами и большущей головой и почему-то  с испуганными красными глазами. А рядом – глупое создание, резвый малыш, который не напугался, наоборот, тянулся к нам свой худенькой шеей.
Вот рассказывает Зайцев о высокой  сныти, а вспоминается бабушкин рассказ о вкусной похлебке из этойбледно-зеленоватой травы. И  растет она в наших краях только в определенно излюбленных ею самой местах, тут вот – на Кудеяровом открытом пространстве, резко скрывающемся в темном лесу. 
Воровское место, и с раннего детства помнятся жуткие страшилки о разбойниках, что останавливали едущих и идущих в монастырь на богомолье.  Это потом уже появятся в этих местах искатели кладов, особенно одного, самого ценного клада, который закопал, так рассказывали люди, атаман Кудеяр.
Как же не узнать Явленного родника – одного-единственного на всем белом свете с такой прозрачной водой. Если и взял народ в обиход выражение, и сочинил множество сказок – «живая вода», так это только о воде из Явленного. 
Она действительно живая – попробуй, напейся хоть раз, и ты никогда не забудешь этого особого обжигающего вкуса. После нее ни есть, ни пить не захочется, а солнце начинает светить ярче, и вкуснее становится ягода-черемуха, что стеной стоит  у родника.
Сколько ни листал книжечку, ничего конкретного о Борисе Зайцеве не узнал. Ни  слова, ни полслова об авторе.
Уже дома пытался узнать что-нибудь, хоть малую толику о писателе – ни-че-го. Но так же не бывает! Понятное дело, скорее всего, это некогда запрещенный автор. Скорее всего, один из многочисленных эмигрантов, покинувших Родину в начале века, но перо-то каково. В нем органично соединились писательский талант, дар очевидца многих мест и событий и трепетная душа  человека, верующего в то, что вытравлялось силой и кровью десятилетиями.
И тогда поиски свои перенес в Москву. Написал в журнал «Литературная учеба», и буквально через несколько недель от редактора журнала получаю ответ.
Так оно и есть! Борис Константинович Зайцев писал про наши места, потому как, сообщал редактор журнала кратко, будучи учащимся Курского ремесленного училища, будущий писатель несколько лет проводил недалеко от Саровского монастыря, в Балыкове. Отец его, Константин Зайцев, управлял отделениями  императорского Банка в  Нижегородском крае. В Балыкове имел небольшой дом с реденькой прислугой, сюда на летние каникулы и приезжал его сын Борис.
Вот как все просто. Это теперь просто. Информацию, полную, а большей частью совсем краткую, дают справочники, энциклопедии, да и интернет не всегда широко подкинет рассказ о Зайцеве. А тогда, в конце восьмидесятых, и вовсе ничего не узнаешь о человеке, тем более, о враге народа, покинувшем страну и сохранившем до конца дней своих в чистоте свою православную душу.

АРЕСТАНТ БРЕЖНЕВА

Родина как могла, так и издевалась над Зайцевым. Беречь бы, лелеять, вырывать из-под руки исписанный лист бумаги и мчаться в типографию, а на утро раздавать людям готовую книжку, рассказывающую человеку Правду о Человеке, о его предназначении на Земле.
Только книги Бориса Зайцева все больше выходили то в парижских типографиях, то в германских, в нью-йоркских,  а на Родине будто и не было никогда такого человека. Особенно тяжело становилось во время октябрьских бунтов, когда гегемоны  не об экономическом развитии заботились, а о том, как бы стереть с лица России умных и достойных ее сыновей и дочерей.
Совсем по-другому распорядилось время, и Борис Зайцев после долгих лет скитания нашел приют во Франции. Хорошая страна, что и говорить. Хорош Париж, ничего не скажешь, но только для русской души этот европейский город оказался и был до конца жизни приютом.
«Мне не нужны ни дом, ни страна. Я путник»,- так скажет потом   писатель о себе.
Его путевые заметки, пронизанные нежностью к людям, трепетным отношением к летящему колокольному звону, великим почитанием крестов на куполах храмов, сыновней любовью к собирателям православных – чтимых святых, реальных совершенно, составили основу не столько творчества, сколько самой жизни.
Он русскому человеку пытался рассказать о Валааме, Афонском монастыре, о Сергии Радонежском, о вере в Бога, но не назидательно, как делается часто, а о вере, пропущенной сквозь себя и потому реальной в чувственном отношении к человеку, независимо от того, кто он – царь или нищий.
В революционные годы и после революционные можно себе представить положение Бориса Зайцева. Его призыв восславить святого и вместе с этим восславить себя вызвало гнев и неприязнь, и потому пришлось оставить Россию и стать изгнанником. Это ему-то, человеку, кто и в петляющей тропинке увидит не пыль, а землю-кормилицу, и в красной ягоде – не землянику, а капельку крови защитника народа.
Таким Зайцев оставался до конца своей жизни, а для Родины, нет, конечно, не для всей, а только для правящих голов, он как был, так и остался врагом советского строя. В семьдесят втором или в семьдесят третьем во Францию готовился приехать с официальным визитом генеральный секретарь ЦК коммунистической партии Леонид Брежнев. Накануне его приезда в Париж в доме Бориса Зайцева появились особисты и арестовали писателя на несколько дней, пока не закончится официальный визит генсека.
Зайцеву в то время шел девяносто второй год. Мало ли что! Как бы чего не вышло.Трудно сказать, что пережил по этому поводу Зайцев, но друзьям своим сказывал, что ему по душе пришелся коммунистический арест: «Хоть на несколько дней, а почувствовал, каково было безвинным и наказанным на Колыме, в Соловках».

ВЕРНУСЬ ЛИ Я КОГДА-НИБУДЬ В РОССИЮ?

Наверное, самое правильное – изучать историю по трудам историков. Цифры, факты, имена, выводы. Может быть, стоит при изучении истории прислушиваться к голосу краеведов – у них к факту есть определенные свидетельства очевидцев, и живых, и тех, кого давно уже нет. Но мне все-таки роднее и ближе голоса писателей, особенно тех, кто лично присутствовал при рождении исторического события. У них ясный взгляд, у них личностное отношение к факту, они наполняют его душой. 
«Мы жили рядом, можно сказать под боком с Саровом, и что знали о нем! — пишет Зайцев. — Ездили в музей или на пикник…
 Самый монастырь — при слиянии речки Саровки с Сатисом. Саровки не помню, но Сатис — река красивая, многоводная, вьется средь лесов и лугов. В воспоминании вижу легкий туман над гладью ее, рыбу плещущую, осоку, чудные луга...
А в монастыре: белые соборы, колокольни, корпуса для монахов на крутом берегу реки, колокольный звон, золотые купола. В двух верстах (туда тоже ездили) — источник Святого: очень холодная вода, в ней иногда купают больных. 
Помню еще крохотную избушку Преподобного: действительно, повернуться негде. Сохранились священные его реликвии: лапти, порты — все такое простое, крестьянское, что видели мы ежедневно в быту. Все-таки пустынька и черты аскетического обихода вызывали некоторое удивление, сочувствие, быть может, тайное почтение. Но явно это не выражалось. Явное наше тогдашнее, интеллигентское мирочувствие можно бы так определить: это все для полуграмотных, полных суеверия, воспитанных на лубочных картинках. Не для нас.
А около той самой пустыньки святой тысячу дней и ночей стоял на камне, молился! Все добивался — подвигом и упорством, взойти на еще высшую ступень, стяжать дар Духа Святого — Любовь: и стяжал!
 Шли мимо — и не видели. Ехали на рессорных линейках своих — и ничего не слышали»…
Не для нас. Шли мимо и не видели.  Ехали и ничего не слышали. Это в  юном начале, а в трезвом и ясном завтра Зайцев вернется к балыковским дням и потревожит читательское сердце не патриархальной стариной, а важностью события вселенского масштаба.
«Помню старенькую-старенькую сгорбленную старушку. Сама от древности едва двигалась, а тащила за собой тележку – небольшой ящик с деревянными кружками вместо колес, и в этом ящике была положена – иначе выразиться нельзя – еще более древняя старуха, уже десятки лет недвижимая, а продвигались они таким образом по обочине дорог уже много месяцев, чтобы поспеть к торжеству: поспели, я их видел, обе довольны – сподобились».
Это Борис Зайцев о торжествах по случаю прославления мощей преподобного Серафима Саровского. Пожалуй, он первый, кто своими впечатлениями смог передать картины радости и ликования, кои увидел на государевой дороге, спеша в Саров на великий праздник.
Вплоть до монастыря, а дорога не близкая, - беспрерывная цепь богомольцев. Шли старики и такие калеки, что понять было трудно, как эти люди вообще могут двигаться, а шли они десятки, сотни верст, в самую жару в середине июля.
Вместе со спешащими неорганизованными паломниками по дороге торопились делегации от мордвы. Их одежда, головные уборы и невиданные украшения производили впечатление чего-то древнего, полудикого, языческого. На фоне юбок и сарафанов русских баб фантастически смотрелись татары в своих цветных халатах.
Картина поражала.
Хорошо было, все на этой дороге были друг другу действительно други. На самом деле на этой дороге было единение, не кажущееся, а искреннее. У всего собравшегося народа, у каждого человека, из какого бы слоя он ни был, было то радостное настроение, которое, наверное, радовало Серафима.
Это тоже пересказ Бориса Зайцева. А мне почему-то припомнилась старенькая баба Поля Савосина, которая девчонкой в близкой от Сарова деревне встречала последнего царя. Память недолговечна, тем более, рассказывала она об этой встрече уже будучи древней старухой.
Так вот именно эта баба Поля вспоминала, как она вместе со всеми жителями села сначала готовилась, а потом встречала царя и его окружение, как сначала робко, а потом «прытью неслась» за царской каретой. И не столько ей хотелось смотреть на царя, сколько на царского кучера.
На самом деле, тысячи глаз первым из царской четы и окружения выхватывали кучера по фамилии Коньков.
Высокого роста, огромных размеров, его на козлы усаживало несколько здоровенных мужиков – сам он в силу своего веса не мог подняться на привычное для кучера место.
А село, вспоминала старуха, гремело церковным колоком, играло разноцветными сарафанами и рубахами, перекинутыми через огородные прясла.
Не было еще такого, чтобы перед каждым домом на лужайке стоял стол, а на нем дулся и парился самовар, окруженный сахарными головами, медом и ватрушками. Одних денег набрали уйму, чтобы в центре села, где вымостили настоящую площадь, поднять памятник царю-освободителю.
Растроганный такой встречей царь подарил жителям села прекрасного письма икону Серафима Саровского, она долго береглась в местной церкви.
Этот рассказ Поленьки Савосиной всплыл в памяти после чтения Бориса Зайцева, в другое время он, скорее всего бы, забылся. 
Если это так патриотично, то почему же Родина как могла, так и издевалась над писателем? Потому что вырос в дворянской семье?  Потому что не принял значения четырех букв – СССР, а все время говорил и писал о России? Потому что всю жизнь оставался русским человеком? Или потому, что угадал сущность перехваленного советского строя?
Бывают в истории времена, когда порядок вещей становится неестественным, противоречит законам человеческой природы и просто здравому смыслу, и люди, понимающие это, не молчат. 
«Именно такое время переживает сейчас Россия, - написал Зайцев. - Возьмем литературную жизнь. Говорю об этом потому, что всю жизнь посвятил именно литературному труду, этот вопрос мне особенно близок. Так вот, о литературе. Что может быть более нелепого, чем то, что какой-то партийный сановник, все равно какой, вдруг начинает объяснять советским писателям, как и что следует писать? Это в свое время объяснял Жданов, теперь поручили Шепилову. По партийным законам сомнений иметь не полагается. Жданов, вероятно, и Толстому стал бы объяснять, как надо писать "Войну и мир", а Пушкину, как должен быть построен с точки зрения идеологической выдержанности "Медный всадник" или "Борис Годунов". 
Тут дело не в партийности или государственности, это вопрос простого здравого смысла. Откуда Шепилову или Хрущеву, или Молотову знать, как следует писать литературные произведения или симфонии? Сами они, как известно, романов не писали, в Белинские тоже не годятся. Каким же чудом выходит, что не Шолохов, скажем, может давать литературные советы Молотову, а Молотов может давать эти советы Шолохову? Кроме того, никакой марксизм не открыл еще, как надо действовать, чтобы написать замечательное литературное произведение. Если бы это было известно, то у нас бы сразу появилось несколько Шекспиров и Толстых.
Но вот прошло без малого сорок лет коммунистического режима, и ни одного чисто марксистского гения не появилось. Если есть хорошие писатели, то они плохие марксисты, а если хорошие марксисты, то плохие писатели. И это потому, что между марксизмом и литературой ничего общего нет. Это вещи резко различные по природе. Никакие партийные объяснения тут ничему помочь не могут, никакая партийная оценка значения не имеет тоже. Есть непреложные истины, которые можно заглушить на некоторое время, но сделать так, чтобы они перестали быть истинами, нельзя. Этого не в силах сделать никакая власть, как бы она ни называлась. И одна из этих основных истин это та, что искусство неотделимо от свободы». 
Трезво и спокойно подытоживал писатель закономерность свершившегося, не снимая с себя и себе подобных отвественности за произошедшее: “Тучи мы не заметили, хоть бессознательно и ощущали тяжесть. Барометр стоял низко. Утомление, распущенность и маловерие как на верхах, так и в средней интеллигенции — народ же “безмолствовал”, а разрушительное в нем копилось...
Тяжело вспоминать. Дорого мы заплатили, но уж значит, достаточно набралось грехов. Революция — всегда расплата. Прежнюю Россию упрекать нечего: лучше на себя оборотиться. Какие мы были граждане, какие сыны России, Родины?”
В тридцать пятом году прошлого века Борис Зайцев последний раз был на Родине, вернее, на ее окраине, в Соловецкой стороне, когда она еще терзалась между финскими  и советскими властями. Прощаясь с намоленной валаамскими старцами землей, Зайцев воспрошал: «Вернусь ли я еще когда-нибудь в Россию?».
Не вернулся, не приезжал, никто не позволил. Но настало время, и вернулся Борис Зайцев на Родину и сразу же к детям – на страницы школьных учебников. Дай-то Бог, чтобы навсегда.